Алексей Крикливый: «Пьеса о любви не открывается бытовым ключом»

17 октября 2017

Юлия Колганова, новостная лента сайта театра «Глобус»

Друзья! 23, 24 ноября 2017 года в 18.30 в «Глобусе» состоится премьера спектакля «104 страницы про любовь» по пьесе Эдварда Радзинского. Главный режиссер театра Алексей Крикливый рассказывает об уникальности интонации шестидесятых, новом типе женской героини и возможностях камерной истории в пространстве большой сцены.

 Алексей, пьеса Радзинского «104 страницы про любовь» была написана в 1964 году. Что для вас — эпоха шестидесятых?

 Шестидесятые годы родили другую интонацию. Если посмотреть на этот текст в историческом контексте, не вырывать его из общего культурного фона, я думаю, это новая интонация, новое слово, новый герой.

Может быть, я нахожусь в заблуждении, но я рад таким образом заблуждаться, все же время мы фильтруем не по развитию технической мысли, а по культурным проявлениям. Эстетически шестидесятые кажутся мне прелестными. Потому что страна немножечко приоткрылась, люди стали смотреть западные фильмы, познакомились с модой, узнали другую красоту. В черно-белом кино было некое очарование, некий стиль. И сегодня, когда телевидение выдает цветные копии черно-белых фильмов, я не хочу видеть разукрашенную Доронину и расцвеченного Ефремова!

Интересно, что когда мы впервые встретились на репетиции с артистами, которые были рождены в восьмидесятые, я понял, что у них есть желание нарастить пуповину с этим временем, раствориться в нем в какой-то момент. Хотя взрослели они совершенно в иной переломной реальности, в другой стране. Я спрашивал: зачем вам это нужно? Ребята говорят, что, возможно, им необходим какой-то воздух, дыхание человеческое, когда мы говорим о людях, не о функциях. Я рассказываю о наблюдениях, не о себе. Я уже отрефлексировал советский период в своей жизни. И не хочу туда возвращаться.

На репетициях мы пытаемся понять, что же уникального было в этом времени, в этом воздухе, в этом юморе, в этих шуточках, в том, чтобы друг друга называть этими прозвищами. Что было за желание, как я говорю, находиться на пять сантиметров выше. Что это за проблемы, о которых пишет драматург. В чем вообще сюжет пьесы. Ведь все разваливается, когда мы к тексту «104 страницы про любовь» пытаемся отнестись, как к историческому документу. Он не открывается бытовым ключом, не выдерживает никаких привязок к политике того времени, никакое наследие прошлого не интересует пьесу. Она их просто физиологически отторгает.

 Если говорить о возникновении нового героя, кто из персонажей вас более всего увлекает?

 Наташа. Радзинский подарил нам новый тип женской героини. Ее сложно охарактеризовать одним словом вроде: земная или неземная. Некоторые сцены написаны очень поэтично, волшебно, эфирно. А некоторые — вполне конкретно.

Разбирая все подводные камни, личные обстоятельства этой девушки, мы понимаем, что Наташа — особенная, этакая другая. Она каждому дарит то, чего ему не хватает. Она, конечно, очень храбрая. Нам крайне сложно подобраться к сцене, когда она впервые говорит: «Я люблю тебя...» Это ужасно сложно произносить сейчас. Недаром именно Наташе принадлежит высказывание: «Хорошо бы все люди лет на пять замолчали. Вот тогда у всех-всех слов появился бы снова большой смысл».

Я читаю много текстов Радзинского. Мне кажется, что у автора не просто так существует повторяющийся образ «Наташи», который проходит через произведения шестидесятых-семидесятых годов. Будто писателю хочется еще и еще проговаривать и проживать тот подарок, который, видимо, в его жизни случился. Без стеснения Эдвард Станиславович об этом говорит.

Такой хрупкий воздух написан вокруг пьесы. Ничего конкретного. Где-то зазвучало, где-то зашумело, где-то мы слышим разряды, проволочки потрескивают. Возможно, это желание главного героя — ученого Евдокимова — «восстановить» героиню. Пропустить все ненужное и понять, в чем же был этот подарок в жизни случившийся. С помощью звуков возникает атмосфера, когда ты вспоминаешь что-то и выделяешь самое яркое. Так вот первая встреча Евдокимова и Наташи прошла под гудение, скрежет кофеварки. Это для понимания логики пьесы важно. Повторюсь, текст не открывается путем реконструкции времени, проблем, что было в магазинах или о чем написали в газете. Это все не важно, потому что человек был влюблен. У него существовали другие желания, намерения.

 Слово «любовь» вынесено в название пьесы. Но складывается ощущение, что главные герои очень боятся этого чувства, сознательно бегут от него.

 Есть такой момент, чтобы никто не видел, никто не знал, чтобы все было тайно. Почему-то мы все боимся этого чувства. Если проследить, у автора даже слова «Я люблю тебя» возникают в пьесе всего три раза. Мощно, как событие. И все боятся своих переживаний, огласки, причем у каждого свой мотив для страха.

У Наташи — серьезный внутренний конфликт, она же хочет «соответствовать». Не хочет быть такой, как о ней думают. Недаром она говорит, я — не стюардесса, а бортпроводник. Как-то это лихо сделано. Мы же понимаем, что в массовом сознании стюардесса — официантка в небе, которая должна удовлетворить твой любой приказ. Но стюардесса — не официантка, ее основная цель — техника безопасности на борту. И Наташе очень хочется, чтобы ее воспринимали другим человеком.

 В тексте сильна тема героического подхода людей к своей профессии. Ученые принимают участие в опасных для жизни испытаниях. У вас такая тема прозвучит?

 На каком-то этапе я организмом понял, и не стесняюсь об этом говорить, если раньше я не верил в магические штучки, то в нашей пьесе без этого ну никак. Здесь нет, как у Шекспира, мощных поворотов сюжета. Но мне бы хотелось, чтобы сложилось такое впечатление, как поет Земфира, «...мама, плохие новости, герой погибнет в начале повести». Мы же догадываемся, когда читаем эти «производственные» сцены, на какой опыт идут ученые. Исходя из этого контекста, они не жильцы. И центральная история в том, как человек может своей любовью, странным чувством, каким-то чудом изменить жизнь другого человека, спасти его.

Я понимаю, что родившееся во мне ощущение — от опасности дела, которым занимаются Евдокимов и его коллеги. Люди идут на поступок ради идеи. Чтобы быть первыми. Быть честными. Несмотря на то, что все чего-то боятся. Может быть, это единственный момент, относящийся ко времени. Они все хотят чего-то другого, большого, настоящего. Бьются за это до последнего.

 История видится камерной, а ставите вы ее на большой сцене...

 Думаю, и на малой сцене происходило бы все ровно так же, только в более скромных объемах. Когда мы размышляли над пьесой с художником Евгением Лемешонком, пытались ее почувствовать, мы создали рабочую версию. Произнося «104 страницы про любовь», язык как-то соскакивает на «104 стихотворения про любовь», «104 песни про любовь». Хочется найти некую зону отстранения. Ну глупо же пройти мимо подсказок автора! Первая из них — в начале пьесы. Молодой поэт Женя Даль читает собственное сочинение про мотогонщиков по отвесной стене. Мы понимаем, что стихи эти... не всегда замечательные. Как говорит Наташа: «А может быть, этот товарищ писал их от чистого сердца? Может быть, у него просто не получились хорошие?» Я надеюсь, что у нас подобный поэтический вечер продолжится. Кроме одного стихотворения Жени Даля мы увидим еще несколько творческих проявлений. Это могут быть и зонг, и песня, и танец.

Безусловно, я не могу обойтись без какого-то стартового места действия. Откуда вся театральная игра может возникать. И здесь нам автора грех не услышать. Как он любит рестораны! Это не просто заведение общепита, а место сказки, где ты можешь почувствовать себя не пролетарием, но избранным...

Конечно, большая сцена требует больших событий. Крушения мира. А в пьесе есть мир Евдокимова и есть мир Наташи, которые практически не пересекаются, практически автономны. И в мире Евдокимова другие правила игры. Тут нужна гиперстержневая история, чтобы этот на первый взгляд легкий, ни к чему не обязывающий разговор о любви мог бы как-то по-новому проявиться, оказаться в зале очень интересным.