Анастасия Патлай: «Мы сделаем не столько спектакль про войну, сколько про нас самих»

25 марта

Юлия Колганова, новостная лента сайта театра «Глобус»

Друзья! 4, 5 сентября 2020 года на малой сцене театра «Глобус» состоится премьера документального спектакля «Танго морген, танго пли» по пьесе Екатерины Бондаренко при участии Андрея Иванова. Спектакль является составляющей проекта «Матрица войны в опыте поколений новосибирцев», посвященного 75-летию Победы в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг. Сейчас идут репетиции с артистами, но работа над премьерой началась еще осенью. В октябре «Глобус» пригласил новосибирцев поделиться своими семейными историями, связанными с Новосибирском в годы войны. Режиссер спектаклей в Театре.doc, куратор лабораторий, работающих с документальными материалами, Анастасия Патлай и драматург Андрей Иванов в течение недели общались с жителями города, в режиме нон-стоп встречались с работниками музеев, собиравшими когда-то интервью ветеранов. Так рождалась пьеса. Позже к ней добавились истории, рассказанные «глобусовскими» актерами. Анастасия Патлай делится своим профессиональным опытом и размышлениями о будущем спектакле.

Новосибирские сюжеты

 В октябре мы собирали информацию. Нас интересовала не столько официальная история тыла, сколько личные истории тех, кто трудился и жил в Новосибирске в годы войны. В процессе стало понятно, что это не до конца исследованная тема. Что материалов устной истории (интервью со свидетелями событий, собранных исследователями) крайне мало. Мы говорили с историками, встречались с жителями, выспрашивали у тех и у других, что в их семьях говорили о том периоде, что вспоминали бабушки и дедушки. Нас в первую очередь интересовала повседневность тыла.

Благодаря этому исследованию мы вычленили несколько сюжетов для нашей документальной пьесы, связанных с жизнью тыла в годы Великой Отечественной войны. Один из главных сюжетов — изнурительный труд женщин и детей на заводах. Потеря кормильца, который ушел на фронт. Жесточайший дисциплинарный режим на предприятиях. Когда женщина, у которой заболел ребенок, не может пойти его лечить, у многих младенцы погибали в этих условиях.

Большое количество эвакуированных, которые составили треть всего населения Новосибирска. Все в очень стесненных обстоятельствах — и эвакуированные, и местные жители. 128 тысяч прибывших из блокадного Ленинграда. Люди, только что спасшиеся из невыносимых условий, потом в невыносимых условиях сюда едущие, по неделе, оказывались высаженными в городе, где им часто самим приходилось решать жилищную проблему. Местные жители, у которых большая семья, вынуждены были отдавать угол еще одной семье. На этой фоне многие проявляли благородство и щедрость, но также, и это естественно, возникали и конфликты. Огромная «культурная» эвакуация, эвакуация целых заводов и предприятий.

Тема эвакогоспиталей, когда город оказался наводнен тяжелоранеными, которые не хотели никуда возвращаться, и после войны город был наводнен калеками, которых стыдили бесконечно за то, что они позорят Красную армию. Кто-то проявлял к ним сочувствие. Дети, которые экономили деньги на проезд, чтобы дать калеке булочку.

Основная, очень важная для меня линия — это письма призванного в Красную армию жителя Новосибирска Василия Ноготкова к его жене Лизе. Эти письма нам предоставили в музее Дзержинского района Новосибирска. Родственники Василия Ноготкова дали разрешение на их использование в пьесе. Письма полны нежности и заботы о семье. Это стало сквозной линией в пьесе. В своих письмах Василий Ноготков очень много пишет именно о жизни тыла, он очень сочувствует своей жене, пытается ей помочь, даже с фронта. Это выражается не только в словах поддержки. Он, например, пишет директору завода, на котором когда-то работал, письмо с просьбой выделить участок земли, принадлежащей заводу, под огород для его семьи, чтобы Лиза с детьми могли посадить там картошку, чтобы они не умерли от голода. Это мне кажется очень важным. Здесь все было нацелено на то, что все для фронта, все для победы, без нас фронт не выживет. И в этом смысле оказывается очень ценным участие фронта, т. е. пишущего с войны Василия Ноготкова, в судьбе своей семьи. Василию удалось помочь семье выжить, но сам он погиб, он не вернулся. Но сохранились его письма.

Память или непамять

 Отталкиваясь от этих сюжетов, мы работаем с тем, как это отразилось на нас, потомках тех, кто воевал, и тех, кто трудился в тылу. Что нам рассказывали или о чем молчали наши домашние. Причем не только бабушки, но и мамы наши. В каких условиях они росли. Как голодное детство наших бабушек сформировало определенные семейные ритуалы и отношение к пище; как изнурительный труд бабушки аукается нам в нашем трудоголизме и неспособности найти свободную минуту для отдыха; как страх за близкого или страх перед карой за то, что не вышел на работу, чтобы выходить младенца, связан с нашей тревожностью или параличом воли, когда мы оказываемся перед необходимостью выбора или принятия решения. В пьесе есть сцены с психологом.

То, что мы делаем с актерами театра «Глобус», — это работа с памятью. Как нас эта память о войне сформировала. Память или непамять, что одинаково мощные события для нас. То, что мы помним, или то, что мы не помним, — одинаково сильно нас формирует. И часто мы не помним не потому, что забывчивы или легкомысленны, а потому что память — это настолько болезненно. Ее нам не передавали, потому что это травматично, поэтому она вытеснялась в предыдущих поколениях. Или наш мозг принимает такое решение — вытеснение, часто с целью самосохранения.

Археология

 Название лаборатории «Археология памяти» в Сахаровском центре, куратором которой я была в течение трех лет, достаточно точно передает суть того, чем мы сейчас занимаемся. Собственно археологией я занимаюсь всегда, когда берусь за тот или иной проект. Это археология памяти или прошлого, когда мы занимаемся проектом, касающимся прошлого, или археология настоящего, когда мы занимаемся темами, связанными с настоящим. Потому что любой документальный проект хорош тогда, когда он базируется на достаточно серьезном, глубоком исследовании, а не просто транслирует наши умозрительные представления и мнения по поводу той или иной темы. Каждый из нас — это сумма стереотипов, которые мы в себя впитали, со стереотипами просто жить. Мы не приспособлены для того, чтобы в каждую тему глубоко погружаться. Но начиная проект, мы вынуждены погружаться глубоко. В путешествии в эту тему стереотипы претерпевают изменения, ломаются, мы делаем какие-то открытия. И хорош тот спектакль, который делится со зрителем открытиями, а не стереотипами. Тогда и зритель узнает для себя что-то новое. У него начнется какая-то внутренняя работа с собой, если мы ему покажем другую оптику взгляда на то или иное событие. Это основная специфика моей работы.

Логика мира — внимание к каждому

 Логика любой войны — это разделение мира на черное и белое, расовое, религиозное или этническое разделение. В этом смысле мне кажется, что работа с личными нарративами, с семейными историями помогает оставаться в персональной логике. Мы можем сами, внутри своих кругов, спасая наших потомков от этой же печати молчания, продолжать подобную работу. В этом пафос моей деятельности.

Еще одной частью проекта «Матрица войны в опыте поколений новосибирцев» станет лаборатория «Хореография памяти» на основе исследования материалов о войне. В сентябре ее проведет танцевальный художник, хореограф, преподаватель современного танца, хореограф спектакля «Танго морген, танго пли» Татьяна Чижикова. Анастасия Патлай рассказывает об изобретении и основах документальной хореографии, на которой будет базироваться проведение лаборатории.

Документальная хореография

 Лабораторию по документальной хореографии мы придумали на третий год проведения лаборатории «Археология памяти» в Сахаровском центре. Хореограф Татьяна Чижикова в ней участвовала. Что такое документальная хореография — никто не знает. Это такой «зверь», которого мы изобрели, правда, не то чтобы совсем с нуля. Когда я пригласила теоретика танца Анастасию Прошутинскую участвовать в мозговом штурме на эту тему, Настя, которая хорошо знает современный мировой танец, нашла несколько хореографов в сегодняшнем контексте, которые себя так позиционируют. Но в среде теоретиков танца такого термина нет. И мы решили, что его введем и будем наполнять подходящими кейсами. Так в свое время была сформирована теория postdance — как конструкт, который ты сам наполняешь подходящими примерами, таким образом формируется знание об этом предмете.

В рамках лаборатории драматург и хореограф существовали в паре. При взаимодействии и «перекатывании» друг другу идей у них получались очень интересные, перформативные по характеру спектакли. Там они, с точки зрения современного человека, размышляли об очень разных сюжетах, в том числе исторических. У нас был интенсивный курс, где мы встречались с танцевальными терапевтами, психоаналитиками, философами, историками и т. д. Оказалось, что документальная хореография — это возможность для хореографов работать в танце с документом, а для драматургов — расширить понятие самого документа, включив туда тело, жест, вызвав к жизни память тела, которая подчас может заполнить лакуны семейной и личной истории.