Иван Орлов: «Моему поколению режиссеров очень повезло»

6 ноября 2012
Инна Кремер, новостная лента сайта театра «Глобус»

6, 7 декабря 2012 года в 18.30 на малой сцене театра «Глобус» состоится премьера спектакля «Любовь людей» по пьесе талантливого белорусского драматурга Дмитрия Богославского. Ставит спектакль молодой московский режиссер Иван Орлов. Работа над пьесой «Любовь людей» началась еще в конце 2011 года в рамках лаборатории молодой режиссуры «„Глобус“. Место действия». Тогда был представлен эскизный показ спектакля. А сегодня будущий выпускник театрального вуза готовит на сцене «Глобуса» свою дипломную работу. О выборе профессии, учителях и авторитетах, а также о творческой атмосфере, в которой рождается премьера, — в нашем интервью.

 Профессия режиссера всегда считалась очень серьезным делом, для которого необходим большой жизненный опыт. Времена меняются, и возрастной ценз для поступления на режиссуру заметно снизился. И все-таки вы — самый молодой режиссер среди своих однокурсников. Как в юном возрасте вы осознали, что вам интересен этот непростой род занятий?

 Чем взрослее я становлюсь, тем чаще начинаю задаваться вопросом: «Кто же был мой первый учитель, за которым я пошел?» И чем больше я вспоминаю себя в детстве, тем больше учителей в нем осознаю. Рядом постоянно были какие-то личности, которые брали меня под свое крыло, я переходил от одного к другому, и момента, в котором у меня не было авторитетов, практически не существовало. И если говорить о них, то начинать нужно с родителей. Все, что есть во мне творческого, это от матери. Она могла бы стать отличной актрисой, я в этом уверен, если бы оказалась в правильном месте, в правильное время. Вся системность и математичность моего мышления — от отца и деда. Мой дед — лауреат Государственной премии. Потом возник мой дядя, режиссер музыкального театра, страшно интересный человек. Он направлял мое мышление в сторону творчества, увлек литературой, театром. Когда мне было лет десять, дал мне прочесть две книжки. Это были «Чайка по имени Джонатан Ливингстон» и «Маленький принц». До этого я вообще не читал, презирал это дело, и серьезно начал читать только к десятому классу. Дядя занимался мной очень серьезно. Я играл у него в спектаклях детской студии, и мама, почувствовав во мне предрасположенность к театру, совершила героический поступок для нашего города. Она перевела меня из математической гимназии города Лыткарино в московскую школу на станции метро «Пушкинская». Каждый день мама возила меня из Лыткарино в Москву! Там же, на «Пушкинской», я поступил в музыкальный театр юного актера, а чуть позже меня взяли в передвижную версию мюзикла «Норд-Ост». Когда я надумал поступать в театральный вуз, наш педагог по актерскому мастерству Владимир Стуканов почему-то уверовал в меня как в некоего лидера, и предложил мне сделать спектакль по водевилям Чехова. Нам с ребятами даже дали для репетиций площадку, но мы не довели работу до конца. Я поступил в ГИТИС.

 Вы поступили к легендарному педагогу, чьи ученики неоднократно выпускали спектакли в «Глобусе». Более того, главный режиссер театра Алексей Крикливый также является его учеником. Это Леонид Ефимович Хейфец...

 Леонид Ефимович — ученик Попова и Кнебель, а их учителями были Михаил Чехов и Станиславский. Наталья Алексеевна Зверева, еще один наш учитель, — дочь Попова. Так что линия преемственности напрямую прочерчивается — с нами работают реальные глыбы профессии. Алексей Дмитриевич Попов был, как я могу судить по рассказам, очень жестким мастером. И, наверное, поэтому учеба на курсе Леонида Ефимовича выстроена на дичайшем конфликте. Обучение в такой ситуации свойственно только его мастерской. Хейфец всегда знает, в какую сторону направляться, как строить образовательный процесс, все его действия обдуманы и четки. Если он срывается, конфликтует, значит, он это выверил математически, и именно в этот момент нужно довести студента до слез. И он доводит. Меня не доводил ни разу. Есть чем гордится. Первые два курса я ненавидел его настолько, насколько моя душа была способна на ненависть. И сейчас мне не стыдно за это, потому что я понимаю, что все это фантастически срежиссированная им история. Наши беседы, обсуждения всех моих отрывков чаще всего заканчивались его ором. В какие-то моменты мне казалось, что он был готов пробить меня стулом. Подобные выражения в моем лексиконе от него. У него яркие натуралистические образы: «вырвать кадык», «ешьте черный хлеб профессии». В общем, у меня не получалась режиссура, и каждые полгода Хейфец настаивал, чтобы я перешел в актерскую группу. На меня ситуация конфликта подействовала таким образом, что я начал изо всех сил доказывать свою точку зрения. Понимая, что мне 16 лет, что все обстоятельства против меня. Но даже мои победы Хейфец громил. Это было самое страшное время моей жизни.

 Когда произошел переломный момент?

 На третьем курсе я сделал более или менее нормальную работу с точки зрения нашей мастерской. Но не будь периода провалов, не было бы впоследствии нормальных работ. В это же время я впервые столкнулся сам с собой и понял, что надо искать свои темы, находить что-то свое, а не просто все время учиться. С середины третьего курса началась адская любовь к Хейфецу. Адская — это очень подходящее слово. Пришло понимание, что этот человек делает нас всех. Как бы мы не мнили себя кем-то, как бы ни думали, что разбираемся в чем-то лучше, что современнее его, что мы слушаем музыку, о существовании которой он даже не подозревает, все это ничто по сравнению с его глубинным пониманием школы. Я не выносил Хейфеца, потому что он, как мне казалось, ненавидит жизнь, ненавидит театр. У него очень резкое, жестокое, натуралистическое понимание мира. На первый взгляд. А мое понимание мира абсолютно другое. Хейфец не говорит нам: «Любите театр», но с течением времени начинаешь понимать, что он не приучает к любви к театру, потому что сам без театра не может вообще. Его любовь другого уровня. О ней он даже не думает, не рефлексирует на этот счет. Театр — это его настоящее во всей полноте.

 Вузовское обучение подошло к концу. Как вами ощущается переход из студенчества в профессию?

 Моему поколению режиссеров очень повезло. 10 лет, 5 лет назад не было такого пространства для молодой режиссуры. Это связано с пришедшим поколением художественных руководителей театров, которые дают молодым режиссерам работать. Предыдущие поколения не давали рядом с собой места. Я ощущаю, что все взаимосвязано. Если бы Марат Гацалов не побывал бы на моем спектакле «Красная чашка», который идет полчаса, я бы не приехал в Новосибирск на лабораторию. Если бы не получился эскиз здесь, меня бы не пригласили ставить спектакль.

 Постановка в «Глобусе» станет вашей дипломной работой. Атмосфера располагающая?

 «Глобус» вообще первый театр, в который я приехал. У меня здесь был шок. Хейфец на протяжении четырех лет настраивал, что работа в театре — это адские муки. Он говорил нам, что мы попадем в театр, где актеры не умеют играть, свет не умеют выставлять, где все плохо, даже ужасно. И только собственной волей, если нам по-настоящему необходимо что-то сделать, мы сможем сделать спектакль. И вот я приезжаю в Новосибирск и попадаю в такую творческую атмосферу, что себе не верю. На курсе сделать эскиз за пять дней, как здесь на лаборатории, было бы почти невозможно. Я бы не сумел. После лаборатории я уезжал отсюда с мыслями, что это первое впечатление, что так хорошо все быть не может, что это была просто одна вот такая лабораторная неделя. А потом приезжаю еще, смотрю спектакли, один, второй, третий, и понимаю, что вижу реально то, ради чего люди идут в театр, ради чего начинают заниматься этой профессией. И это мое главное потрясение. Я не сталкивался с таким в Москве еще ни разу. Дай Бог, чтобы столкнулся.

 «Любовь людей» — первая пьеса драматурга Дмитрия Богославского, но она сразу была отмечена профессионалами и получила ряд наград. Вы сразу поняли, что за произведение у вас в руках?

 Так получилось, что я был первый из участников лаборатории, кому предложили читать пьесы. Ни о каких наградах пьесы «Любовь людей» не знал, выбрал ее интуитивно. Пока мне не удается разбирать пьесу с первого прочтения, как Хейфецу. Максимум, что я понимаю — сопереживаю ли я кому-то из персонажей или нет. Пьеса Богославского в меня попала и не отпускала. Она достаточно жесткая, где-то даже агрессивная. У меня сложное отношение к насилию на сцене и присутствие его в тексте — серьезный барьер для меня. Но постепенно, копаясь, я понимал, что все оправдано, необходимо, что автором фантастически прорисована конфликтная структура. За каждым персонажем стоит жизнь, я вижу, что они реальные, живые люди. На лаборатории я показывал меньший объем, чем сейчас репетирую. Кажется, это действительно уникальная пьеса. Каждая репетиция дает новые смыслы. Возникают вещи, которые намного серьезней, чем то знание, с которым я сюда приехал. Все больше и больше я понимаю поступки этих людей. Конечно, не с точки зрения морали. С какой-то другой точки. Более ценной для меня.