Владимир Гурфинкель: когда театр превыше всего

10 декабря 2008
Мария Кожина, «Метро»

В молодежном театре «Глобус» петербуржский режиссер Владимир Гурфинкель ставит спектакль «Чума на оба ваши дома» по пьесе Григория Горина. Прежде Владимир Львович работал в Челябинске, Красноярске, Екатеринбурге. Наконец-то добрался и до Новосибирска...

Застать Владимира Гурфинкеля без дела — задача почти невыполнимая. Он постоянно на сцене, где проходят бесконечные репетиции. Отрывать режиссера от работы — дело неблагодарное, ведь театр превыше всего. Буквально с боем приходится вырывать минуты свободного времени, общаясь с Владимиром Львовичем в перерывах между репетициями,

«Эстетика „Глобуса“ — в отсутствии эстетики»

 Владимир Львович, вы работали в разных театрах страны. Что привело вас в «Глобус»?

 Мы неоднократно общались с Татьяной Людмилиной, директором театра. Лет пять у нас шли переговоры. Кроме того, я когда-то преподавал там, где на актерском факультете учился Алексей Крикливый (главный режиссер «Глобуса». — Ред.). Мое внимание к этому театру постепенно росло, наконец, пасьянс разложился, и мне предложили приехать.

 Какое впечатление на вас произвел театр?

 Здесь очень хорошо. Это очень правильный театр. Он идеален для людей приезжающих, потому что по структуре настроен на то, чтобы реализовывать безумие, творящееся в режиссерских головах. Его эстетика состоит в отсутствии эстетики: этот театр наблюдает за режиссерами нашей страны и призывает на свою сцену очень разные ясные умы. Многие театры боятся такого скопления, а главные режиссеры часто не могут терпеть рядом с собой личностей масштабных. Это очень подвижный театр, страстный, живой. Здесь под одной крышей собрались великолепные спектакли, поэтому очень сложно выделиться из репертуара.

 При этом вы однажды сказали, что есть театры хорошие и академические...

 Нет, академический театр — это не ругательство. Это большая серьезная работа. Иногда академический театр до такой степени занят тиражированием себя и любовью к себе, что создать нечто новое и свежее становится невозможно. Но это может происходить и в неакадемических театрах.

 С артистами театра «Глобус» вы познакомились перед тем, как приехали репетировать?

 Я приезжал заранее. Посмотрел сцену, артистов, походил по городу... Город очень странный. Слава Богу, что есть здание Оперного театра, которое делает город имперским. Потрясающее строение! Это какая-то беременность искусством: не купол, а живот беременной женщины, смотрящий в небо. Это отдельная единица измерения, настоящий пупок мира. Благодаря этому театру город смотрится интересно. Я понимаю, как сложно разогреть душой пространство его сцены, но взирать на него со стороны... Это потрясает!

 Странно, что человека, живущего в Петербурге, еще можно чем-то поразить...

 Можно. Знаете, в Петербурге большое количество потрясающих зданий, а здесь...

«Слезы — путь к совершенству»

Наш разговор то и дело прерывают. Владимира Львовича спрашивают о репетиции, которая должна начаться через десять минут. Свободного времени у режиссера действительно практически нет.

 Вернемся к вопросу об артистах. Сложно ли вам работать с новыми людьми?

 Нет, не сложно. Мне приходится делать это постоянно. В «Глобусе» мне нравится, что артисты не присматриваются к новому, то есть не соотносят: вот это наше, а это не наше: не думают, идти или не идти. Они — отряд специального назначения: тут же бросаются в бой и становятся абсолютными соратниками. При этом каждый профессиональный артист имеет свои достоинства и недостатки как продолжение достоинств. Поскольку я больше режиссер-педагог, чем постановщик, то от меня требуется умение эти недостатки прикрыть, убрать, спрятать...

 То есть важен психологизм?

 А как же! Ты готовишь человека к пику формы. К этому надо идти постепенно, пиковое состояние должно быть не сейчас, оно должно проявиться на премьере. Можно же надорвать их сегодня, а этого делать нельзя...

 Вы говорили о том, что часто проявляете свой сложный характер, и артисты плачут на репетициях. Случалось ли такое в Новосибирске?

 Слезы, конечно, возникают, но это не результат какого-то унижения. Слезы в нашей профессии — от того, что ты понимаешь, как должно быть, но не можешь этого достичь. Это путь к совершенству. Я считаю, слезы — это прекрасно, они очищают, развивают душу. Каждый день, на каждой репетиции надо сделать максимум, выдавить из себя все, что можешь. Если нет максимализма — нет смысла что-то делать. Нужно не идти на компромисс с собой. Обстоятельства сильнее нас, но надо им противостоять.

 Это как раз одна из идей пьесы, над которой вы работаете... Кстати, почему вы ставите не «Ромео и Джульетту» Шекспира, а продолжение трагедии, написанное современным автором?

 В «Ромео и Джульетте» нет иронии сегодняшнего времени. Там любовь предстает естественным этапом физиологического развития детей. Они влюбляются, потому что есть такая потребность. А у людей изощренных, пропитанных иронией и цинизмом, это происходит по-другому. Возникает совсем другое чувство. Для них любовь — это то, что они не могут преодолеть, без чего хотят жить, но не могут. Несмотря на то что действие пьесы разворачивается в эпоху Возрождения, она актуальна до сих пор и перестанет быть таковой, только когда люди прекратят бороться с любовью в себе.

«Границы — в голове»

Владимир Гурфинкель говорит, что он романтик. Но в 46 лет надо быть другим, поэтому свое лицо он прикрывает маской иронии.

 Есть ли для вас какие-то ограничения в творчестве?

 Есть. Это в голове. Я не могу понять всего! Что касается внешних рамок, то меня ничто не ограничивает. Я человек в этом смысле разбалованный.

 Как бы вы охарактеризовали творческую манеру Владимира Гурфинкеля?

 Пусть этим занимается тот, кто смотрит со стороны. Мне же хочется всегда, выходя на поклон, сказать: «Господи, я сделал все, что мог».