|
|
| |
|
|
| |
|
| |
|
|
|
|
|
|
|
распечатать статью
 Рассказали Гоголю про нашу жизнь убогую
Гимназист Никоша Гоголь-Яновский, измучивший преподавателей обидными прозвищами, равно как и экзальтированный любитель спагетти Николай Васильевич Гоголь, никогда не жили в советских 60-х. Не носили треники, вытянутые на коленях, и громоздкие портфели из псевдокрокодила. Не крутили ручку транзистора в поисках заморских рулад. Не приобретали у фарцовщиков заграничные шузы. В конце концов, они даже не стучали таранькой по столу в предвкушении глотка разбавленного торговыми матронами пива. |
Полный текст:
Стояли себе у конторки, писали пьесы, одну из которых,
«Женитьбу», и аннексировала в своем спектакле московский режиссер Нина Чусова, перенеся действие из века девятнадцатого в середину двадцатого и оснастив его
соответствующими реалиями. Однако захват был выполнен с такой любовью и профессионализмом, что Гоголь, ей-ей, прошелся бы гоголем
вдоль «глобусовской» сцены. В конце концов, госпожа Чусова исполнила его заветную мечту: «движется сцена, шумит аплодисмент, рожи высовываются из лож, райка,
из кресел и оскаливают зубы, и - история к чорту».
Гоголю явно не везло с постановкой «Женитьбы». По крайней мере, при жизни. Диковинный мир, где все если не преувеличено,
то утрировано наверняка (если подумать, когда это у нас будущие мужья сигали в окна, женихи приходили пачками
по пять штук, а невесты сравнивали носы, губы, развязность и дородность?), поглощался шаблонами и общепринятыми эталонами.
Да и концентрация на мрачности и безысходности приводила к не лучшим результатам.
Нина Чусова разбавила безысходность романтикой,
вывела на первый план робкие фантазии героев, долгое время остававшиеся за бортом, заменила «морды» милыми и трогательными
персонажами и реализовала простой гоголевский постулат - «чем сильнее подходит к сердцу старая печаль, тем шумнее должна быть новая веселость».
Чусовская « Женитьба » начинается с окон. Огромные, пустые - они едва ли не главный персонаж. За ними разворачивается действие
и творится банальное житейское, но все же таинство. В них заглядывает зритель, превращаясь сначала в любопытного наблюдателя,
затем в соседа и соучастника. Казалось бы, обычный прием, а ведь именно благодаря ему зал начинает переполнять щемящий коллективный восторг, как на пионерских кострах.
Из окон и бутафорских хрущевок герои выходят во двор. Если быть точным - дворик: песочницы под грибочками, лавочки, качели, лилипутский
красочный забор. Отголосок детского садика, где, как пить дать, возились дети и так хорошо было вечерами разливать что-нибудь дешевое,
но обязательно крепленое. Непреходящее до глубокой старости ребячество, которое радует, но и пугает и настораживает. Понимаешь,
какие бы драмы ни разыгрывались в этих декорациях, как бы ни протекало действие, в какие бы тона ни окрашивалось, но закончится
на грустной, тревожной, озадачивающей ноте.
Кстати, пока главные герои сидят по своим конурам, пряча телеса в стандартные диваны, во дворике действительно наливают и разливают,
сплетничают да судачат: три старушки (Ульяна Кирпиченко, Ольга Афанасьева и Елена Ивакина), преображенные совдеповским текстилем мойры,
и дворник (Павел Харин) в залихватски пришпандоренной на макушку ушанке, наводящий своей метлой, словно время, порядок,
разыгрывают судьбы героев в шахматной партии, пьют горькую и, как дети, шалят.
Знаменитая гоголевская невеста, обожающая неуместные сравнения - Агафья Тихоновна (Ольга Цинк), у Чусовой - провинциальная
очкастая училка с гормональными заскоками, выливающимися на страницы проверяемых ею тетрадок, и замашками ведьмы.
Угловатая дикарка с почти мужским басом, которую едва ли не пинками загоняют в замужество и оставляют невестой - слезки на колесках
с бокалом шампанского в раках и коробом одиночества за плечами.
Несостоявшийся муж Подколесин (Вячеслав Кимаев) - тюфяк, но государственный муж с периодическим «умственным запором»,
почти кожаным портфелем и намекающей на статус шляпой. Именно этим добром в коротковатых мятых штанцах от какого-нибудь
«Красного октября» пытается управлять плутоватый Кочкарев (Илья Паньков), с гордостью падшего ангела толкающий друга в бездну.
В своей неуклюжести и странности Агафья Тихоновна и Подколесин прекрасны. Они отмечены женитьбой, как документы печатью.
С набором вышеупомянутых робких фантазий пытаются взлететь (и на самом деле взлетают: сначала на качелях, зеркаля друг друга
мечтами, жестами и репликами, потом, обзаведясь ангельскими крыльями при объяснении в любви), ощущая вожделенную ранее свадьбу как начало
новой жизни, ее неуклонное развитие и обновление, когда один этап перетекает в другой, образуя устремляющуюся вверх линию.
Но падают: он прыгает в окно и исчезает, ее, застывшую от боли, сносят задвигающиеся кулисы.
Хороши и женихи: хорохорящиеся, распивающие пиво в пузатых кружках мутного стекла, боксирующие, размахивающие гантелями...
Претендующий на щегольство Жевакин (Юрий Соломеин) с лентами в якорях. Не то убогий, не то блаженный, но обделенный любовью
и не понимающий — от чего? Жесткий Яичница (Евгений Важенин), ломающий через колено всю романтику.
Сусликовидный офицер Анучкин (Денис Малютин), трогательно поедающий семечки и, как заводная кукла, настроенный на французский,
коим должна владеть потенциальная жена.
Впрочем, о чусовской «Женитьбе» надо не писать - смотреть и рассказывать, смакуя детали. Временной сдвиг не режет глаз, фетиши 60-х не убивают гоголевскую суть
и не отдаляют настоящее, ибо сходные инстинкты, привычки, ценности. Вечное ожидание любви и счастья, вечная проблема выбора.
Штучный, немного странный товар, пройти мимо которого кощунственно.
Юлия Щеткова
"Новая Сибирь" 22.12.2006
|
| |
|
|
|
|
|
ГЛОБУС
НОВОСИБИРСКИЙ АКАДЕМИЧЕСКИЙ
МОЛОДЁЖНЫЙ ТЕАТР
|
|
