Пресса

распечатать статью

По законам птичьего пения

Красноярский режиссер Алексей Крикливый поставил в театре "Глобус" пьесу москвички Оли Мухиной "Ю". Ничего подобного в Новосибирске не было. Когда получается искренне и свежо, аналогов не находится. Впрочем, один зритель среднего возраста, не искушенный театром, развел руками: "Чето я ниче не понял.

Полный текст:

По законам птичьего пения

     Красноярский режиссер Алексей Крикливый поставил в театре "Глобус" пьесу москвички Оли Мухиной "Ю". Ничего подобного в Новосибирске не было. Когда получается искренне и свежо, аналогов не находится. Впрочем, один зритель среднего возраста, не искушенный театром, развел руками: "Чето я ниче не понял. Сюжетов много, а герои в одних и тех же костюмах. К чему это все? Это, наверное, авангард?"
     Аромат сирени и любви
     "Мимо Маяковского, Пушкина и Гоголя мчатся белые Роллс-Ройсы, троллейбусы и гужевые повозки. Утренние самолеты пролетают над прудами, лошади, велосипедисты и пешеходы сталкиваются с поющими мексиканцами. Цветет сирень, пахнет дождем, хлебом и солью. Над всем городом светит большое солнце. Сева и Андрей идут в сторону Кремля".
     Так начинается пьеса Оли Мухиной. Бессвязное бормотание, невнятный лепет, девичьи грезы, отсутствие сюжета и логики. Ну, спрашивается, как это поставить? Читаешь - полный бред. Полный бред и в зале. Один товарищ с третьего ряда - похоже, выпивши. Он заясняет, что получил каких-то два письма, надо уезжать, ну и в том же духе. Другой, с пятого ряда, перегибается через соседа и успокаивает зарвавшегося. Бесполезно. Ему неймется, он кого-то любит и хочет всему миру кричать об этом. Вырывается, вторгается на сцену, взволнован до крайности: "Всю мою жизнь она только холодно наблюдает за мной, смеется, ни разу она не протянула мне руки, как бы я ни скулил, как бы ни выпрашивал хотя бы чуть-чуть. Я чужой ей. Я ей никто. Она не любит меня". - "Если бросить ей деньги в лицо - впереди вся ночь".
     Андрей признается в любви к Сестре ее мужу. Муж живет той же самой любовью. А она, "любительница абсента и молодых мальчиков", убегает к смазливому молокососу. Любовь разлита в воздухе, как аромат сирени. 50-летние родители, в доме которых происходят попойки и чаепития, порхают и поют. Примиряют молодежь и желают всем счастья. Парни стреляются из пистолета и от любви сбегают на войну. Вот краткий пересказ спектакля в переводе его на обычный кондовый язык. Что называется, пришел поручик Ржевский и все опошлил.
     Откуда прилетают мелодии к птицам? Птицы щебечут без нот. Возможно ли переложить на нотный лист их гомон? И есть ли что-то более гармоничное, чем птичье пение? Мир спектакля "Ю" - это птичье пение, которое возникает из воздуха, не подчиняясь никакой алгебре. Здесь и люди - как птицы, перепорхнувшие с картинок, что сопровождают пьесы Оли Мухиной.
     Незамысловатые черные галочки рассыпаны по странице. Разве можно с такими рисуночками ожидать чего-то серьезного от текста? А от спектакля? Ничего серьезного и нет. Никаких вселенских битв, геополитических страстей, роденовских мыслителей, философских камней.
     Спектакль "Глобуса" вопиюще бессодержателен. Если не считать содержанием жизни любовь. Театр фиксирует самое естественное состояние человека, как бы он сам (человек) этому ни сопротивлялся. Когда придут усталость от жизни, опыт неудачных браков, раздражение от людей - тогда это чувство покажется никчемным, лишним, обременительным. Но персонажи "Ю" хотят изнемогать от любви и испытывать сладость боли. Они любят потому, что с этим человек рождается. И неважно, что существует помимо этого. Подробности опущены ради чистоты картины. Пространство спектакля - это не то, что извне, а то, что внутри нас.
     Тяжесть жизни отступает от дуновения ветерка, и только с погружением в мир спектакля возможно что-то понять о нем.
     Отсветы иной планеты
     "А на улице стреляют. Слышите?" - она появляется в проеме двери и движется походкой инопланетянки. Композитор Роман Столяр уловил отсветы этой иной планеты, аранжировал их в оркестровую мелодию любовного гипноза. Режиссер Алексей Крикливый, выстраивая драматургию по крупинкам, преподнес главную героиню бережно, как статуэтку. Меняется ритм, замедляется дыхание, сгущается воздух, струится синий шарф на синем шелке. Она курит тонкую сигарету, будто рисует вензеля на запотевшем стекле. Ее зовут Сестра, она подстрижена под мальчика. То натыкается на стол, то качает дверцу форточки, будто обмахивается веером, то падает скользяще-грациозно в этом гладком, светящемся, полупрозрачном полукруге балкона, построенного как буква "Ю", мерцающего манящим неоновым светом, что превращается в цветомузыку Романа Столяра.
     "Моя жена", - предупреждает Сева Диму, но напрасно, и будет дуэль.
     Сева вопиюще циничен. "Ну. Давайте любить друг друга физически!" - это он так издевается над любимой тещей в ответ на ее приглашение к столу, приобнимая ее так, точно делает великое снисхождение. Все исключительно радуются, а он в вечном скепсисе. "Угу", - ехидничает над эйфорией окружающих. "Родину свою люблю", - констатирует влюбленный Дима. "Это хорошо", - говорит любящий Сева, как пригвождает. Ничего святого у человека.
     Его небрежный стеб артистичен, а за каждым словом - страдательный подтекст. Это он в критической точке отчаяния давится от отвращения: "Вся квартира розами пропахла". Он первым убегает на помощь, и первым зовут его, если "случилось что-нибудь". И нет в этом спектакле никакой мелодрамы, когда оказывается, что Сева резал вены. Он яростно жует резинку, и длинные рукава его свитера завязаны сзади узлом, как смирительная рубашка.
     Дуэт Ольги Цинк и Ильи Панькова в спектакле "Ю" - лучшее, что было за последние годы в "Гло-бусе". В предыдущем спектакле, "Двойное непостоянство", они стремительно переместились из категории молодых артистов к опытным мастерам. Зрителям кажется, это происходит вдруг, но долгий период накопления мастерства, наконец, воплощается в законченные образы. В "Непостоянстве" они, чувствуется, подчиняются воле режиссера, сделавшего их именно так и именно такими. В "Ю" свобода сценического выражения воспарила до невесомости.
     Угловатую пластику, рожденную в "Непостоянстве", Ольга Цинк отшлифовала до совершенства и сделала знаком вечной женственности. Это как смутное ощущение чего-то неосязаемого, но влекущего: тебя - к чуду, других - к тебе, как к чуду. Сестру все любят и все хотят. А почему, никто никогда не объяснит на том рациональном языке, который дан для косноязычия.
     Илья Паньков был бы очень похож на Олега Меньшикова, если бы оказался хоть в чем-то подражателен и несамодостаточен. В его Севе - ирония как самозащита, насмешка как анестезия, ясность зрения как понимание сути, подлинность чувства как противоядие от притворства. Самоотречение, обнаженность нерва, трагический надлом. Одиночество в толпе, среди родных людей.
     Кружения теней
     Слезы, слезы. Какие, блин, слезы? Восторженная Пирогова, глотая слезы, сообщила чужим родителям, что у летчика Вити оказалась жена и восемь детей. Но он же не виноват. Зачем нужна Пирогова? Нет ответа рационального. Но здесь каждый персонаж объемен, пустоты исключены, только воздух, наполняющий сцену неподдельной жизнью. В актерском ансамбле, как в оркестре, все на своем месте, каждый - партия, вместе - атмосфера. Невесомая женщина-птаха по имени Елизавета Сергеевна (Людмила Трошина) стягивает вокруг себя близких людей, организовывает пространство так, что на тесном пятачке ее дома хорошо всем. Мерцая от счастья, она сообщает, словно напевает, что "если прийти рано утром и тихо стоять у берега, то можно различить около десяти разновидностей речных рыб!". Ее газовый шарф - как крылья, в светлых волосах запуталась кувшинка. А Барсуков (Юрий Соломеин) стоит с ластами, и мерещится, что вода с них сбегает тонюсенькими струйками, ложится на пол буквами "Ю". Пирогова с картонным самолетиком, а то и с футбольным мячом и в крагах (Ирина Демидова), хлопая круглыми глазками, трагически укоряет, что он испортил ей все утро. Круглощекий Николай, которого невозможно представить с пистолетом (Юрий Буслаев), бродит с пистолетом - он ему нужен для осознания всепоглощающей любви к Ане. Аня (Елена Ивакина) в нелепом беретике притворяется роковой дамой, но лучше у нее получается всплакнуть и порхать с Андреем по Москве. Степан Иванович утопает в бороде и усмешках, и у него вечный спутник - радио. Он встает по стойке смирно, едва заслышится "Прощание славянки", но тайно, не напоказ. А вместе с другими - так это разлить по стопкам и сымпровизировать: "Разбиваются сердца без воздействия винца". Печальный красавец Андрей (Павел Харин) смотрит на женщину так, что сердце останавливается. Она смотрит на другого. Дима (Александр Барановский) "похож на героя" - на героя-любовника и на героя гражданской войны.
     Все они то танцуют, то поют, то обнимаются, то пьют чай из "красных чашек оранжевого цвета". То уезжают навсегда, ищут друг друга, находят и теряют. Все красивы внутренним светом. Прикосновения, скольжения, взгляды, кружения, тени. Снуют туда-сюда две безумные старушки (Наталья Орлова и Евгения Краснова), воруют чашки и вино, намекают на абсурдность мира. Мир абсурден потому, что в нем стреляют, когда хочется любить. Одна из старушек превратится в Люсю и исполнит полный тайны и шарма стриптиз. Она всегда пригреет, если тебя сегодня не любят, и победным станет клич: "Едемте к Люсе! Едемте стучаться в ее дверь!"
     Зрители хохочут. Смешно то, что без зла, без напряга. И если хочется плакать, все равно лучше смеяться. Не бывает любви без этого, как листвы - без щебечущих птах.

Я. Колесинская
"Люди дела" №12-2003

ГЛОБУС
НОВОСИБИРСКИЙ АКАДЕМИЧЕСКИЙ
МОЛОДЁЖНЫЙ ТЕАТР