|
|
| |
|
|
| |
|
| |
|
|
|
|
|
|
|
распечатать статью
Разночтение - феномен Чехова
Этот спектакль вызвал противоречивые отклики. Кто-то его полюбил, кто-то на дух не принял... В этом разночтении - феномен Чехова. Сказать, это не по-чеховски, - неправильно. |
Полный текст:
Разночтение - феномен Чехова
Лариса Шатина. Этот спектакль вызвал противоречивые отклики. Кто-то его полюбил, кто-то на дух не принял... В этом разночтении - феномен Чехова. Сказать, это не по-чеховски, - неправильно.
Юрий Шатин. Чем больше я смотрю чеховские спектакли, тем больше прихожу к мысли, что Чехов аконцептуален - его как хочешь ставь, и все равно будет правильно... Я не могу сказать, что прочтение Фильштинского мне близко - оно интересно.
Сергей Машин. Культура режиссера Фильштинского проявляется во всех его постановках в желании постичь зерно текста. Этот спектакль отличается повышенной реминисцентностью по отношению к прошлым трактовкам Чехова.
Ольга Добрина. Часто трактовки Чехова вызывают у меня ревностное отношение, но этот спектакль показался деликатным по отношению к чеховской драматургии. Доминанту, его социально-психологический настрой я бы сформулировала так: все мы порочны, но всех нас можно простить, потому что все мы страшно несчастны.
Сергей Машин. В жанровом отношении пьесы Чехова параболичны. И в спектакле есть план быта и план бытийный, который проявляется в том, что жизненная сила покидает этих людей...
Юрий Шатин. В девяностые годы Чехов занимался Шопенгауэром, который говорил, что вся высокоорганизованная материя есть нонсенс, так как термодинамика Вселенной может породить энтропию - в лучшем случае Вселенную ждет абсолютный ноль, когда солнца погаснут. Боязнь пустоты очень многое объясняет. Метафора смерти здесь важна не в плане психологического страха (как у Толстого) - страшно не то, что я как личность умру, а то, что энтропийное начало поглощает. И всеобщая боязнь этого заставляет подозревать в каждом герое носителя этого начала. Спектакль противоположен афанасьевскому, где из героев жизнь ключом бьет. Фильштинский добивается максимального эффекта минимальными сценическими средствами. И в эту среду он вписывает дядю Ваню. Дядя Ваня тоже обречен. Но у него есть стремление к жизни.
Лариса Шатина. А небо в алмазах?
Юрий Шатин. А небо в алмазах - сны, которые приснятся. Когда камень падает - он просто падает. А если камню дать сознание, то он скажет, что не просто падает, а выражает идею свободы воли. Человеку дан разум для того, чтобы придумывать задним числом вещи, которые бы обманывали это состояние. Состояние всеобщего обмана является для Шопенгауэра интеллектуальной сферой, которая противостоит всеразрушающей энтропии воли. В этом спектакле дядя Ваня в исполнении Евгения Важенина оказывается художником, в котором воля не желает подчиниться мировой воле.
Лариса Шатина. Мой любимый сценограф - Александр Орлов, замечательный художник по свету Глеб Фильштинский! Спектакль существует в эстетике старой фотографии. Художник по свету все время дает светотень: одна часть лица освещена, другая - в темноте. Когда эстетика старой фотографии становится внешним содержательным образом (сцена ночью), то выводит нас на остановленное мгновение, которое распахивается перед нами, и оживает представление о старых людях, которые возмечтали увидеть нас. Работает образ прошлого человека. Что это за человек? Какие культурные пласты в нем заложены? Человеческая душа - изменилась она?..
Сергей Машин. Мне здесь финал понравился. Есть момент отстранения. Мерцающий свет напомнил, что перед нами прокручивается некая старая лента. И эта жизнь как бы видится из нашего далека, а по сути это утраченное нами прошлое - вся наша жизнь грубо заколачивается досками.
Юрии Шатин. Самое главное событие в спектакле - то, что начал работать внутренний магнетизм, произошло слияние актера и режиссера. Евгений Важенин - огромный мастер переходов. Он играет в одной струе, но внутри этой струи существует в разных стилевых, эмоциональных, смысловых регистрах. Войницкий получается настолько "таким", что психологический анализ образа делается невозможным, потому что предполагает устойчивую структуру. Тамара Кочержинская почти гротесковая! Серебряков называет ее "старой идиоткой", и в исполнении Тамары Кочержинской это действительно так. Понравился мне Кузнецов. Особенно когда надевает пенсне начинает произносить свою речь в третьем акте.
Сергей Машин. У каждого героя в этом спектакле есть свои моменты истины, в которых они раскрываются, как бы пробиваясь сквозь шелуху слов.
Лариса Шатина. Коммуникативный провал, который является чеховским принципом, в спектакле ярок, подтверждается каждым отдельным актером. Вполне возможно, что спектакль предполагает в своем ходе стыковки, связи между отдельными персонажами, чтобы привести их в единое целое, но пока каждый существует сам по себе. И только Соня и дядя Ваня - в дуэте, который не прерывается. Меня не раздражает пьянка "не по-чеховски"... Ямы, глубины, бездны человеческой натуры могут вести самую талантливую личность вниз, и вверх. В этом смысле дядя Ваня в исполнении Важенина дает палитру потрясающих текучих состояний, которые может передать только высочайший мастер психологического театра, а достигает он воспроизведения внутреннего состояния эксцентрикой, стилевым потоком, который внедряется в самую обычную бытовую проходку, в растянутую кофту... Я увидела талант личности дяди Вани - не по интеллектуальному речевому высказыванию, а по тому, сколько эмоциональных, психологических, психических возможностей он проявляет. Всех людей в этом спектакле мы находим в состоянии душевной и физической расслабленности, и когда один жизненный ритм столкнулся с другим ритмом, - в этом перекрестке эмоционального несовпадения родилась подлинная драма человеческой жизни. О Елене Андреевне в исполнении Светланы Прутис могу сказать, что в ней есть все. В ней есть потеря вкуса к жизни! Может быть, это одна из самых больших драм, которая может быть у человека. Сначала Александр Смышляев, который играет Астрова, мне показался персонажем из Островского - что-то вроде подмастерья. Потом он меня убедил. В сцене разговора с Еленой о Соне Астров все знает, все видит, и Елену Андреевну он видит насквозь.
Перед нами врач-физиолог. Чувства и эмоции, которые сами по себе должны лежать в
области прекрасного, у него становятся рентгеновским лучом врача. Он ставит диагноз. Он не играет даже потуги на любовь. Здесь проявляется драма человека, который почувствовал вкус к подлинным духовным высотам, вернувшегося в быт, ставший не бытием, а обыденностью. Но самое интересное, что натуры у них очень глубокие, богатые. Даже Елена Андреевна, которая ведет себя непозволительно сухо (идея проявлена и сценографией), все равно богата от природы, в ней есть манок и притягательность. Вот Вафля в исполнении Вячеслава Калиниченко. Сидит и ничего не делает, ибо ничего и делать не дано. Он просто присутствует в этой жизни, как один их троюродных братьев в групповом портрете, которого забыли, как и звали. И вдруг то, когда он просто говорит, как его назвали приживалом, оказывается очень сильной эмоциональной сценой и запоминается даже визуально... Хотя актеры сидят в простой линейной мизансцене и перематывают шерсть. Но как Вафля наматывает пряжу на стул, потом на руки берет -этот момент дорогого стоит. Елена Соколова играет не смазливую Соню, а сильную. У всех них есть своя правда и своя тайна. Все мы грешны и заранее прощены.
Е. Абрамова, С. Дроздович
"Новая Сибирь" 10.10.1998
|
| |
|
|
|
|
|
ГЛОБУС
НОВОСИБИРСКИЙ АКАДЕМИЧЕСКИЙ
МОЛОДЁЖНЫЙ ТЕАТР
|
|
