|
|
| |
|
|
| |
|
| |
|
|
|
|
|
|
|
распечатать статью
 30-е годы. Кино их жизни. Цирк их смерти
Повесть Лидии Чуковской "Софья Петровна", опубликованная почти десять лет назад, не стала литературным и общественным сверхсобытием, захватившим умы, как "Архипелаг ГУЛАГ" или воспоминания Льва Разгона. Хотя не осталась незамеченной. И то, что ее бытие, правда, в переведенном на сценический язык виде, продолжается сегодня - справедливый поворот в судьбе книги, остро необходимое возвращение к жизни сегодня. Ибо не только картины жизни 30-х годов, но своеобразная лоботомия народа - суть повести о женщине, ее семье, среде ее жизневоплощения и шире - об обществе. |
Полный текст:
30-е годы. Кино их жизни. Цирк их смерти
Повесть Лидии Чуковской "Софья Петровна", опубликованная почти десять лет назад, не стала литературным и общественным сверхсобытием, захватившим умы, как "Архипелаг ГУЛАГ" или воспоминания Льва Разгона. Хотя не осталась незамеченной. И то, что ее бытие, правда, в переведенном на сценический язык виде, продолжается сегодня - справедливый поворот в судьбе книги, остро необходимое возвращение к жизни сегодня. Ибо не только картины жизни 30-х годов, но своеобразная лоботомия народа - суть повести о женщине, ее семье, среде ее жизневоплощения и шире - об обществе.
Вениамин Фильштинский поставил в "Глобусе" повесть, нe создавая предварительно инсценировки, а переводя в сценический рассказ прозу. Причем лабораторность такого опыта, конечно, создавала неординарные условия для работы актеров, привыкших к осознанию материала, зафиксированного в драматургии. Но премьера доказала, что ясность художественного намерения, мировоззренческая точность - достаточные основания для эксперимента: спектакль сложился - целостный в структуре повествования, убедительный во взгляде на человека и время, яркий эмоционально.
История Софьи Петровны - история славного человека, необратимо изуродованного идеологией. Добрая сердцем, терпеливая и самоотверженная в стремлении к хорошему, она - домохозяйка, "супруга врача" до революции, впитав в себя все идеалы сталинской системы, становится уродом. Тамара Седельникова играет эти составляющие личности очень точно: душевная милота и убожество представлений о жизни в ее героине одновременны и неразрывны. Нежные, несколько кукольные черты лица, мягкий голос актрисы абсолютны для этой роли. Но более выразительна "пластика" ее самообмана, способность держаться за догму, не позволяющая реальности поколебать веру в сталинизм. Узнавая об арестах, Софья Петровна кручинится, но упорно верит в "ошибки", "недоразумения", а то и в некую правильность жертв. Ее тупая приверженность советскому строю не будет поколеблена даже арестом сына и известием о десяти годах лагерей для него, слепота не исчезнет даже от сообщения, что ее преданный Родине Коленька-комсомолец признался в диверсионных замыслах. Три письма Сталину с просьбой разобраться - умопомрачение, горький диагноз для виноватой невинности. И даже сходя с ума в прямом смысле, Софья Петровна будет ждать, что сын вот-вот вернется. Сцены потери рассудка сыграны Седельниковой удивительно тонко, пронзительно, а режиссерское оснащение их видениями - дополнительный катарсический для зрителей-свидетелей ход.
Вокруг Софьи Петровны три молодых человека. Сына играет Сергей Мурашкин, играет азартно, по-маяковски громко, вдохновенно переживая на сцене восторг талантливого и успешного в своих делах человека. Его Друг - Алик Финкинштейн (Илья Паньков) - фигура более сложная, персонаж, которому придется пережить не только иллюзии юности, но и ужас открытия, что мир вокруг преступен. И особенно интересна роль Елены Ивакиной. С каким-то особым, отдельным от физиогномики спектакля лицом существует в этой сюжетной истории ее Наташа Фроленко - чистая, тонкая девушка, ставшая изгоем и отвергнутая патриотичным обществом как дочь офицера царской армии. Ее письмо перед самоубийством - странный пластический этюд, завораживающий трагизмом решения и мужеством поступка. А проекция лица актрисы на заднике, когда видны только вопрошающие "Как так можно жить?" огромные глаза - одно из сильных мест спектакля об уничтожении людей.
А начинается спектакль ясными, светлыми интонациями жизни Софьи Петровны: ее успехами в издательстве, куда она поступила на службу после смерти мужа и где заведовала машинописным цехом. Картины рабочих будней полны мельчайших театральных подробностей отношений людей "на производстве", а самым сущностным, знаковым их выражением, конечно, становятся собрания. В ходе таких абсурдных тем ("укрепим производственную дисциплину, когда шпионы и диверсанты покушаются на нашу советскую родину"), манер ("так, товарищи, быстро, добровольно, в организованном порядке все подписываемся на заем"), речей ("надо КОНСТАНТИРОВАТЬ, что мы пока еще... не до конца... и вообще") и смыслов (от страха до аффекта в признании верности товарищу Сталину) передают люди-маски, люди-роботы. Это председатель профкома (Ольга Стебунова). Актриса играет свою активистку на грани психологической правды - в моменты, когда повод человечен и глаза женщины-словоговорителя смотрят из души, и гротеска - в минуты кликушества. Это парторг (Александр Смышляев) - замечательная работа с множеством индивидуальных и стандартных примет отупевшего "рупора идей": неестественная походка от неестественности проявлений, многозначительное покашливание как акцент важности изреченного, рубящие жесты руки, означающие весомость сказанного, и многое другое. Это секретарша-стенографистка (Галина Яськова) - типичная представительница дамочек-прихвостней, избранных деятельниц, что проявляется в посадке головы, в лицемерности взглядов и сладкой ядовитости интонации. И это, конечно же, внимающие бреду руководящих особей массы, среди которых колоритная фигура лифтерши - товарища Ивановой в исполнении Анастасии Гаршиной. Пафос "у нас в советской стране нет маленьких людей, у нас - все большие" сочно и правдиво передает актриса в "выступлениях" своей героини, когда надо поддакнуть очередной ахинее от президиума собрания. Способ изображения времени в этих сценах напоминает саркастическую стилистику булгаковских сцен о Швондере и компании, только по содержанию и штрихам доходит до трагического гротеска. Клоунада жизненна, узнаваема и выразительна.
Вообще, один их главных героев этого спектакля - толпа. Она в основном пластически, иногда с репликами, пением, рисует эпоху, психофизический образ которой - в порыве единения. Мы видим в калейдоскопе массовых сцен то знаменитые гимнастические пирамиды, то фрагменты маршеобразных физкультурных постановок, то жгучий фокстрот (хореограф Сергей Грицай). Всей этой мажорности бытия антиподом становится толпа минорная, трагическая - женщины, стоящие в очереди перед окошком тюрьмы, чтобы что-то узнать, передать близким. Эта группа, то геометрически строящаяся по команде ("Так, матери налево, дамочки направо!"), то амебно растекающаяся в томительном ожидании - сильный знак времени, имеющего такую изнанку парада. Среди женской толпы заметны персонажи Ольги Стебуновой (старая мудрая еврейка), Светланы Прутис ("протрезвевшая" от горестных событий жена директора издательства), Елены Соколовой (финка, носящая с собой мертвого ребенка в надежде, что с ним она окажется ближе к окошку, где можно узнать о муже).
Самый потрясающий и на смысловом, и на эмоциональном уровне прием в спектакле
- это использование двух реальностей: правды о 30-х в сюжете о репрессиях и напудренной "липы" кинофильма "Цирк". Психологическое воздействие на зрителей контрастом судьбы Софьи Петровны и Мэри, ставшей счастливой Машей в фильме Александрова, надо видеть в зале. Кинокадры самого лучшего фильма о советской жизни используются режиссером в разных функциях. И как пролог - величественность выезда дивы в перьях на пушке, везомой шестеркой таких же, в перьях, лошадей - знак веры в чудо. И как наркотик для современников Любови Орловой - сказки о "советских золушках" в "Веселых ребятах", "Цирке" и "Волге-Волге" дороже, чем грекам мифы о богах. Наконец, как контрапункт: лживость сталинской эпохи, бесстыдно обряженная в киносчастье, - рядом с правдой.
Кадры "Цирка" параллельны не только жизненным обстоятельствам главной героини, но всему происходящему в сценической истории о подлинных фактах и механизмах жизни того времени. "Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек" - упоительная тема для оболваненных, счастливых гармоничностью своей жизни персонажей первой части спектакля и мучительское, иезуитское издевательство над растоптанными людьми во второй.
Киноряд, созданный Геннадием Седовым, в спектакле не исчерпывается кадрами "Цирка": мы видим Отца народов, фоновой подложкой под очередь женщин у ворот тюрьмы играет и поет свои песни беззаботная письмоносица, не менее весел Николай Крючков в "Трех танкистах" - "нас за собой ведет товарищ Сталин", титры напоминают нам о лозунгах "Расстрелять подлых псов-диверсантов!", сообщают о течении лет в жизни Софьи Петровны...
Интересен сценографический образ спектакля. Огром-ная серая занавеска на кольцах летает над людьми, означая стихию, мощную и сметающую все на своем пути. Ее черная изнанка - цветовой знак двуличного времени. В графике ее движении, сопровождающихся свистом колец, скользящих по проволоке, - зловещая, устрашающая энергия непреодолимой человеком силы. Художник Александр Орлов дал впечатляющую метафору времени. Но не менее удачны и мизансцены спектакля, состоящего из большого количества эпизодов, охватывающего пространства личной и общественной жизни героев: комната Софьи Петровны, издательство, улицы, кабинеты, танц-площадки и кинозалы, ворота тюрьмы и т. д. В множественности и чередовании мест действия возникает ощущение многосоставности жизни, поскольку ненавязчивы, ритмически и пространственно чередуются мизансценические точки, с введением пластических сцен-картин. И над всем царит лучший лжец всех времен - кино.
Спектакль Фильштинского - вовремя. Разговор о сталинизме, о его духовных и физических жертвах никогда не будет несвоевременным. Тем более сейчас, когда в декларациях и. о. и вокруг звучат столь тревожные диктаторские ноты.
С. Дроздович
"Новая Сибирь" 03.03.2000
|
| |
|
|
|
|
|
ГЛОБУС
НОВОСИБИРСКИЙ АКАДЕМИЧЕСКИЙ
МОЛОДЁЖНЫЙ ТЕАТР
|
|
