Солидная юбилейная дата — 80-летие со дня рождения — вернула на театральные подмостки Василия Шукшина. Девственно чистый в плане сценических интерпретаций шукшинских произведений Новосибирск конца нулевых разразился одной-единственной постановкой — спектаклем с лобовым названием «Шукшин. Про жизнь». Махину почти вселенского масштаба поставил на большой сцене театра «Глобус» питерский режиссер Владимир Гурфинкель, привлекший к работе над монументальной композицией о печалях и радостях советского народа почти всю труппу Новосибирского молодежного.

Владимир Гурфинкель появился на театральной карте Новосибирска год назад. Выпускник ЛГИТМИКа, объездивший в качестве приглашенного реясиссера всю страну от Питера до Норильска и столичные города ближнего зарубежья, поставил в «Глобусе» «Чуму на оба ваших дома». Спектакль получился многонаселенным, крупнокалиберным, претенциозным, зарекомендовав господина Гурфинкеля как постановщика, бесспорно владею предпочитающего падение со скаковой лошади, нежели езду на медленной кляче. Габариты большой сцены режиссера не смущали, не сковывали, скорее даже наоборот — отвечали творческому размаху. А апелляция к думающему зрителю и точный расчет на платежеспособную публику среднего возраста обеспечили режиссеру право второй постановки.

«Шукшин. Про жизнь» задумывался как беспрецедентный проект, которым бы театр с помпой закрыл год Шукшина в России (и, конечно, как наш ответ «Рассказам Шукшина» приезжающего на Рождественский фестиваль Театра наций) Главреж «Глобуса» Алексей Крикливый,анонсируя спектакль, настаивал на том,что ничего подобного доселе. в театре не было, что работа ведется непрерывно, что репетируют актеры буквально в каждом углу. Режиссер спектакля Владимир Гурфинкель «Мир все больше и больше подчиняется единообразию. Все становится похоже друг на друга. Перечитывая рассказы Шукшина, прекрасно понимаешь, что эти человеческие типы, эти ни на кого не похожие мужики да бабы — уходящая человеческая натура. Шукшин видит в каждом человеке личность, достойную другой судьбы и другого масштаба жизни. Шукшин пишет про жизнь. В наш пластмассовый век — век фаст-фуда и одноразовой посуды — герои Шукшина уже музейные экспонаты. Слова « стыд », « совесть», «неудобно» мы слышим все реже... Шукшин помогает всем нам возвыситься до простоты и мылслить вечными категориями жизни и судьбы. Сам факт обращения к литературе Шукшина — это всегда потребность сказать что-то от своего имени о времени и о себе».

Для полноценной реализации своего высказывания требовались три темы (свобода, вера, любовь), одиннадцать шукшинских рассказов («Даешь сердце!», «Крепкий ,мужик», «Билетик на второй сеанс», «Осенью», «Степка», «Демагоги», «Забуксовал», «Космос, нервная система и шмат сала», «Упорный», «Сураз», «Верую!») и более сорока актеров. В единое целое рассказы были сведены по принципу монтажа: каждый отдельный сюжет пунктиром прошел сквозь общую канву спектакля, показался тут, пробежался там, выскользнул здесь и только в финале позволил себе отбросить тень таким образом, что на месте всякой прерывной линии образовалась жирная полоса, а в совокупности — своего рода человеческая ладонь, сплошь испещренная жизненно важными линиями. Доходчиво и наглядно, правда, с разной степенью успешности и адекватности (как в письме, которое писал дядя Федор не без помощи Шарика и кота Матроскина в город родителям: мол, все у меня хорошо — и дом, и корова, и трактор имеются, только I хвост отваливается, лапы ломит и лохматость повысилась). В одной новелле найдешь уйму всего шукшинского — и интонацию, и мифологию «русской души», и всеми любимых «чудиков». А в другой вдруг произойдет нечто сверхъестественное, и вместо Шукшина попрет Петросян со своей пошловатой клоунадой и убогими, отнюдь не смешными или даже смехотворными, а жалкими и до противного карикатурными персонажами, на долю которых приходится ряд крайне неудачных инородных мизансцен.

Чего не отнять у «Шукшина», так это сочувствия и сострадания к простому русскому народу, который аутентично обряжен художником-постановщиком спектакля Ирэной Ярутис в чудеса советской промышленности.

Comme il faut соблюдено, никаких переносов в пространстве и времени. Все, как положено, — шапки-ушанки, фуфайки, копеечные треники, полинявшая рванина, платки, легкие платья веселого мелкоузорчатого ситчика. Самое то для шукшинских колхозников, интеллигентов, деревенских бабок, богомолий,, несущих на своих плечах горе народное баб, душевных алкоголиков и рефлексирующего хулиганья, которые хоть и щеголяют диалектным присловием, но размышляют с оглЯдкой на мир и вечность, то бишь на Бога. Этот мощный посыл с построением четкой вертикали усиливается сценографическим минимумом — бурные неспокойные речные воды на заднике и бревна-скамьи на подвесах. Из несущей тревогу и печаль стихии рождается ощущение необъятных земных просторов, откуда в свою очередь дано произрастать чуднЫм носителям веры и истины. Кажется, про эти раритеты в «Шукшине» и шла речь.